«Разве это она? Разве она может быть такою, так глядеть, так улыбаться?»
Что-то непонятное возмущалось в нем и не верило, не могло верить такой внезапной перемене.
А Елена не выпускала его руки. Она шептала:
– Князь, как давно это было, когда здесь, в этой комнате, вы говорили мне, что меня любите!.. С тех пор вы молчали… отчего?
– Ведь вы запретили мне… я не смел! – безбожно шепелявя и дрожа, как в лихорадке, произнес он.
– Простите меня и забудьте… теперь говорите мне, говорите, что меня любите… пойдем вот сюда… это мой любимый уютный диванчик… сюда, садитесь рядом со мною…
Она увлекала его за собою. Его длинная фигура как-то неуклюже и деревянно упала на мягкие подушки низенького диванчика. Он был особенно смешон и некрасив в эту минуту, с высоко поднятыми коленями худых ног, с ужасом на побледневшем лице, на котором только один маленький круглый нос не изменил своего обычного цвета и краснел, подобно яркой пуговице. Но Елена не видела его комичного безобразия – она с восторгом на него глядела, и в тишине комнаты раздавался ее мелодический шепот:
– Скажите же мне, что по-прежнему меня любите, что не изменились ко мне!..
И он отвечал все с тем же ужасом, будто делая самое мучительное, вынужденное признание:
– Я люблю вас…