– Я понимаю вас как очень несчастного человека.
Потемкин ничего не сказал. Он весь превратился во внимание.
– Вы очень несчастный человек, – продолжал Захарьев-Овинов, – и сами хорошо знаете это. У вас есть все, что вы считали за счастье, а счастья все же нет и никогда не было. Ибо можно ли назвать счастьем краткие мгновения удовлетворенного самолюбия и гордости, преходящие в чувственные удовольствия? Все это может быть счастьем для многих, но не для таких, как вы. Ведь вы знаете, что за такими краткими мгновениями всегда наступают часы и дни пущей тягости и томления… Достигнуто, выпито до дна – и ничего кроме горечи, ничего кроме сознания, что достигать не стоило! Так ли это, князь? Верно ли я понимаю?
– Верно, – мрачно произнес Потемкин.
– А если верно – значит, я не дерзкий маньяк, не глупец с претензиями, как вы меня сейчас назвали!
– Помилуйте, князь, когда же я… так называл вас?
Лицо «светлейшего» побледнело.
– Все равно – подумали.
Потемкин порывисто встал с дивана и тяжелыми шагами стал ходить по комнате. Брови его сдвинулись, на лбу выступила глубокая морщина. А в голову среди наплывавшего тумана так и стучало: «Что же это? Я сплю?.. Я брежу?..»
Странный гость говорил: