— Cher enfant, levez-vous, — il est bien temps![6] — раздался ласковый голос.
Великая княжна очнулась от своих мечтаний. Перед нею стояла ее воспитательница, госпожа Ливен.
И вот великая княжна, позабыв в миг все свои думы, все волновавшие ее ощущения, при звуках этого давно знакомого голоса, при виде несколько чопорной и строгой фигуры воспитательницы, которую она изрядно побаивалась в те минуты, когда чувствовала себя в чем-нибудь провинившеюся.
— Pardon, pardon, je serai prête â l'instant[7],- испуганно проговорила она и быстро начала одеваться с помощью подоспевшей камер-медхен.
Одевшись, она знаком удалила девушку и, оставшись одна, стала горячо молиться перед образами. На сердце у нее сделалось спокойно и ясно, на губах заиграла детская, счастливая улыбка, и, свежая и прелестная, она поспешила к матери. Великая княгиня уже была готова. Но на ее лице можно было различить признаки утомления. Ей немного пришлось поспать в эту ночь, да и сон был тревожный. Она то и дело просыпалась, принималась думать свои думы, а уж как придут они — от них трудно отделаться, забыться, и заснуть снова…
Король и регент не заставили себя ждать, минута в минуту явились к назначенному времени. Великая княжна так и впилась глазами в Густава, в то время как он, здороваясь с нею, целовал ее руку.
— Здоровы ли вы? — тревожно спросила она.
Ей показалось, что лицо его не совсем такое, каким было вчера вечером.
Великая княгиня подметила взгляд дочери и тревожный тон ее вопроса.
— На этот раз вы можете не отвечать ей, Густав, — улыбаясь, проговорила она, — ваше лицо за вас отвечает! Разве с таким сияющим лицом можно быть нездоровым? — обратилась она к «малютке».