— Она не привыкла к этому, никогда никто не осмелился бы так поступить с ней… Ты видел ее… она на себя не похожа… как она перенесет это? Но кто же виноват!.. Я предчувствовал заранее… Он сразу не понравился мне, этот мальчик… и сразу перед ним стали унижаться… На меня сердились за то, что я держался в стороне, за то, что я не восхищался, как все восхищались… Я говорю — у меня было предчувствие, я не хотел брать на себя ответственности… Теперь видно, кто прав — я или они…
Едва он успел договорить это, как мимо них, почти шатаясь, прошел Зубов. Вся его фигура выражала какое-то неестественное утомление, не то отчаяние, его бледное, искаженное лицо было слишком красноречиво.
— Вот, — проговорил цесаревич, смертельно бледнея, — вот он — вестник нашего позора!
Он сделал несколько шагов вперед, за ним последовал и Сергей.
Навстречу Зубову шла императрица.
— Что? — расслышал он ее слабый голос.
— Ничего нельзя сделать, — заикаясь, почти шепотом проговорил Зубов. — Все уговаривали… он не хочет подписать… заперся и никого не впускает… Надежды нет никакой…
Екатерина не произнесла ни слова. Несколько мгновений она стояла неподвижно, с остановившимися глазами, недоумение выражалось на лице ее.
Но вдруг она вся вздрогнула.
— Позор… оскорбление! — прошептали ее побелевшие губы.