Проситель, запинаясь и заикаясь, излагал свое дело. Зубов иногда прерывал его одним словом:
— Короче… яснее…
У него был навык, он сразу соображал, какое дело следует выслушать и какое оставить без внимания. В первом случае он говорил:
— К нему обратитесь! — и кивал на следовавшего за ним по пятам Грибовского.
Грибовский тут же протягивал руку и принимал прошения. В противном же случае, то есть когда его светлость находил дело нестоящим, хотя часто оно именно стоило, чтобы обратить на него внимание, он даже не дослушивал до конца, даже ничего не отвечал, а просто проходил мимо.
Наконец, он дошел до Державина; тот раскланялся почтительно, но без благоговейного трепета, и не прекращая своей улыбки.
Зубов оказался необыкновенно благосклонным к поэту.
— А, Гаврила Романыч! — выговорил он. — Давно не наведывался, мудрите, видно, опять?
— Как мудрю, ваша светлость, что такое?
— Не знаю что, а жалобы все на вас, государыня опять говорила: «с Державиным сладу нету!»