Бутурлин вошел.
— Сюда, поближе! — шепнула цесаревна, протягивая ему свою прекрасную руку. — Вот как я непристойно веду себя, Александр Борисыч, молодых людей нынче в постели принимаю явно, у всех на глазах!
— Да зачем же, я уйду… В самом деле, не след пищу злым языкам давать.
— Что ты это, что ты, и ты туда же! Да мне‑то, говорю, какое дело, ведь не стану я другая от этого. Какова есть, такою и останусь. Совсем я разбита с дороги, сил нет одеться, а тоска такая, что рада приходу твоему, как солнцу небесному. Совсем меня забижать стали, друг мой сердечный!..
Она сморгнула слезы.
— Вот узнала, что тело сестрицы привезут скоро, вся душа разрывается. Вспомни, голубчик, еще недавно какие веселые письма получала! Не ждала я, не гадала, что случится такое…
Бутурлин спешил ее всячески успокоить, как‑нибудь отогнать от печального предмета ее мысли, но это было ему не по силам.
— Ведь вот у других, — говорила она, — близкий человек один умирает, так другие близкие люди, другие друзья остаются, а ведь у меня нет друзей, кто мне теперь после сестрицы остался! Ты, что ли,
Александр Борисыч, так ведь и тебя, пожалуй, через меня сживут со света, ушлют куда‑нибудь…
— Ну, это еще посмотрим, еще не очень‑то дадимся, — стараясь весело улыбаться, проговорил Бутурлин. — Уж я‑то, цесаревна, не сгину с глаз твоих, кажись, с того света, свистни ты только, и, как лист перед травой, явлюсь я перед тобою!