Он взглянул, и что же?! Нет немого упрека в глазах ее, и смотрят они на него с бесконечной любовью, с прежней, с детства памятной, сестриной лаской.
Вот она протягивает ему свои прозрачные, исхудавшие руки и говорит ему:«Милый братец, посиди со мною. Да не плачь, успокойся, мне лучше, право, лучше, Бог милостив, я выздоровею. Не мучь себя, не то сам еще заболеешь!»
О! Как может она теперь о нем думать! Как может кто‑нибудь о чем‑нибудь думать, кроме нее?!
Она успокаивает его, она надеется. Но ведь, может быть, она сама себя не знает, не видит, а достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, как тщетны теперь все надежды.
«Ничто теперь не спасет ее!» — шепчет сердце императора, а сердце обмануть не может. Чует оно, чует близкую разлуку. Чует горе страшное, неотвратимое. Но ему нужно удержаться, нужно утереть слезы, не сметь рыдать, потому что этим только еще больше он ее тревожит, и Петр напрягает все силы свои, чтобы удержать непослушные рыдания, чтобы казаться спокойным.
Никогда еще не знал он, не понимал, как сильно ее любит. Он не умел дорожить ею, а вот теперь, когда она улетает, теперь все стало понятно, но уже слишком поздно…
Великая княжна Наталья улыбалась брату, старалась его успокоить, показать ему, что она вовсе не так больна, что это только какой‑то досадный припадок, который пройдет скоро, она опять встанет, и все будет хорошо, как бывало прежде.
Она забывала о своей слабости, о своей невыносимой боли в груди и все улыбалась, расспрашивай брата о том, хорошо ли было на охоте, каких зверей они убили, что делали.
Расспросы эти невыносимо терзали императора.
Он понимал, что она делает усилие над собою, что она хочет обмануть его.