Но вот осень. Непогода всех вернула в город, а государя все нет; многие даже наверное не знают, где он. Авось, хотя ко дню рождения своего вернется. К этому дню делаются большие приготовления, заготовлен фейерверк, обед роскошный во дворце. Но император не вернулся — так без него и отпраздновали. По всему городу была зажжена иллюминация.
На обеде во дворце находились все сановники и иностранные министры. Роль хозяина разыгрывал Остерман, а императорское место было пусто. Только приготовленный фейерверк не сожгли в этот день, а оставили для другого случая.
Страшный ропот поднялся по Москве. Всем, наконец, ясно стало, что все это значит, отчего не возвращается император. Конечно, князь Алексей Григорьевич тому единственной причиной: он ревнует государя ко всем, боится потерять его расположение, боится, что кто‑нибудь наговорит на него. Он, наверное, теперь женит императора на своей дочери; она с ними на Сетуни и никого, кроме Долгоруких, там нет. Верные люди говорят, что уже брак этот дело решенное; наверное, император вернется в Москву уже женатым: их обвенчает ростовский архиепископ.
Все убеждает в том, что затеенное Долгорукими дело не сегодня–завтра совершится. Очевидно, что во дворце приготовляются к чему‑то необыкновенному. Со всех сторон сгоняют портных и задают им спешную работу. Никакого торжества явного не приготовляется, следовательно, наверное быть свадьбе.
Ропот сановников и придворных возрастает. Все теперь ненавидят Долгоруких, ни одного друга нет у них, и пуще всех ненавидит их Остерман.
Несмотря на всю свою хитрость и умение ладить со всеми, на высокое мнение о нем Алексея Григорьевича, он теперь видит, что Долгорукие обошли его, что он окончательно потерял все свое влияние на императора, и если еще не спихнули его с места, то только потому, что нужен работник. Делать нечего — работает Андрей Иванович, ни во что старается не мешаться, от всех скрытничает.
Часто к нему заезжает герцог де–Лирия, передает то тот, то другой слух и смущается видимым равнодушием Остермана.
— Да ведь понимаете, барон, — горячится де–Лирия, — ведь теперь ничем не предотвратишь этого ненавистного брака, а с этим браком конец всему; в Петербург уж не вернуться…
— Да что же теперь делать?! — пожимает плечами Остерман. — К тому же, нет ничего верного.
— Помилуйте, как не верно; ведь говорят вот то‑то и то‑то. К тому же, я знаю, что у Долгоруких в доме тоже в каждой комнате по нескольку швей сидит; запасаются множеством нарядов. Вот вы же говорите, что кремлевский дворец отделывается с величайшим великолепием. Так как же нет ничего верного.