Дома собрались родные поздравить царскую невесту, но прежде еще она должна была вынести бурю. Мать ее всплеснула руками и разразилась неудержимым потоком упреков.
— За что ты и себя и нас осрамила? — говорила княгиня. — Что ты сделала! Ведь теперь всякий, вон, толкует, что ему вздумается.
— Да что ж, ведь правду толковать станут! — ответила княжна.
— Ну, скажи на милость, что это сталось с тобою? Ведь вчера еще ты уверяла и обещалась, что выкинула совсем из головы эту глупость, что забыла и думать об этом Миллезимо. Что ж это, наконец, такое? О себе не думаешь, так подумала бы хоть об императоре, ведь ты его срамишь!
— Я и сама не знаю, как это случилось, — тихо отвечала княжна. — Я не думала увидать его, не думала, что он придет со мной туда проститься. Но он пришел… и не могла же я того вынести, чтоб он поцеловал мою руку из рук императора.
— Да говорю тебе, подумала бы хоть о государе! Ведь его ты осрамила!
— Ну, об нем‑то я, действительно, не очень думаю: ровно столько же, сколько и он обо мне.
Но эти последние слова были сказаны так тихо, что одна только мать и расслышала их.
Князь Иван не вернулся домой. Он не хотел теперь встречаться с сестрою.
Все уж стали расходиться по своим комнатам, когда слуга доложил о приезде фельдмаршала Долгорукого.