— Зовет Андрея Иваныча, да не знаю я, пускать ли? Пускать не следует.
— Как? И теперь, и теперь его еще мучить? Кто‑нибудь! Скорее зовите барона Остермана! — обратился Иван Алексеевич к окружавшим.
Никто не шевельнулся. Тогда сам князь Иван отворил двери и позвал барона.
— Андрей Иваныч, где ты? — раздался слабый голос императора.
— Здесь я, здесь, государь, здесь… или ты меня не видишь?
— Кто говорит это? Это не твой голос, Андрей Иваныч, тебя нету, приди же ко мне, тебя не пускают, тебя у меня отняли. Где ты, Андрей Иваныч?
И тщетно Остерман старался уверить больного, что он здесь, тщетно брал его за руку — император смотрел на него, но ничего не видел. Вот он совсем замолчал. Все притаили дыхание…«Может, заснет». Не это был не сон, а забытье тяжкое. Наступило бессилие, и долго длилось оно.
Полночь давно пробила. Еще час прошел — все недвижим император.
— Иванушка, ты здесь? — наконец раздался опять слабый голос. — Поди ко мне поближе, или нет, остановись, встань только так, чтобы я мог тебя видеть. Не подходи ко мне, ведь у меня оспа, я могу заразить тебя. Ах страшно, ведь это! Подальше уйди, подальше. Ты должен беречь себя: у тебя невеста, ведь на лице знаки останутся, подурнеешь ты, князь Иван… Послушай, я лежал вот, и мне слышалось, что кто‑то сказал, будто я совсем умираю. Иванушка, правда ли это?
— Неправда, неправда! — едва сдерживая рыдания, говорил князь Иван. — Неправда, государь, ты выздоровеешь, потерпи немного…