— Зато цесаревна хорошо себя чувствует, еще пополнела, — проговорил Остерман, пристально глядя на герцогиню.
— Ах да, да, какая она красавица, цесаревна!
И герцогиня тоже стала пристально глядеть в глаза Андрею Ивановичу, пытаясь прочесть в них, почему это он заговорил о цесаревне и таким тоном. Она так боялась попасть в какой‑нибудь просак, сказать что‑нибудь лишнее, каким‑нибудь словом повредить себе! И как нарочно с ней не было ее друга Бирона, который всегда умел вывести ее из затруднения, что‑нибудь сказать за нее или незаметным образом навести ее на ответ подходящий.
— Ах да, Андрей Иваныч, — вспомнила Анна Ивановна, — прошу вас, передайте великой княжне, что я уж писала в Митаву насчет собак, о которых она мне говорила. Может, и без меня найдут их для его величества, а то как я приеду, так сейчас все сделаю, чтобы исполнить их желание, сама искать буду. Пожалуйста же, передайте, Андрей Иваныч, что я только и думая о том, не могу ли чем‑нибудь быть полезной его величеству и ее высочеству, пожалуйста, передайте!
— Да ведь вы сами, герцогиня, увидитесь с ними раньше моего, пожалуй.
— Да, да, конечно, но все же хорошо будет, если и вы им об этом скажете, прошу я вас, — продолжала она, заглядывая в глаза Остерману и смущаясь, — уж прошу я вас, добрый Андрей Иваныч, как уеду, не забудьте обо мне, будьте ко мне милостивы и иной раз напомните обо мне, скажите за меня доброе слово, а уж я, я чем только могу — да вот могу‑то я мало, — чем могу, услужу вам за это…
— Ах, Бог с вами, полноте, герцогиня, что это вы, неужели думаете, что меня еще просить нужно. Пожалуйста, положитесь на меня, я всегда почту себя счастливым, если смогу что‑нибудь сделать вам угодное.
— Не знаю, как и благодарить вас! — даже покраснела Анна Ивановна. — Вы такой добрый человек.
В это время вошел Бирон. Он почтительно поклонился Остерману, а тот встал и дружески протянул ему руку.
— Вот барон Андрей Иваныч так добр, — обратилась Анна Ивановна к Бирону, — что не забывает меня, навещает.