Маша вздохнула при этом еще глубже.
«А я… – мелькнуло в ее мыслях, – ведь и со мной то же. Кабы она знала… только никто о том и никогда не узнает!..»
– А он… что с ним? – жаловалась царевна. – Ведь вот уж сколько времени мы ничего, как есть ничего про него не знаем. На Москве ли он еще или уже уехал?
– Ну, это-то мы знаем, – перебила Маша. – Говорят, вот и хочет уехать, да держат его, не пускают, в плену он… и все из-за своего упрямства…
– Да вот видишь! А ты тогда что говорила?
– Что же я говорила, царевна?
– Забыла, видно!.. Я-то не забыла. Ты ведь уверяла меня, что стоит ему повидаться со мною – и он откажется от своей еретической веры и крестится в веру православную.
– Да, это точно я говорила, – вспомнила Маша, – так и теперь повторяю то же. Сама поразмысли: кабы ты его попросила хорошенько, он бы и не смог отказать тебе, а ведь виделись вы тогда всего на одну малую минутку, ни слова не сказали друг другу.
Царевна покачала головой и горько усмехнулась.
– Нет, Машуня, видно, я ему пришлась не по нраву. Кабы так полюбил он меня, как я его полюбила, не выждал бы он этого долгого, тяжкого года; кабы любил он меня – не стал бы упрямиться. Он и думать обо мне позабыл, одно только и в помышлении у него, как бы выбраться отсюда скорей в свою басурманскую землю. Видно, там девицы лучше меня, больше ему по вкусу!..