Она, очевидно, была взволнована до последней степени; в ней боролись и страх за озорную девчонку, и бешенство на нее, и жалость – одним словом, самые разнородные чувства.
– Да говори ты, матушка, толком, не разобрать мне тебя, как это так через забор убежала да не вернулась? Кто видел? – спрашивала княгиня.
– Пелагея видела, она ее выследила до самого забора, а как та лезть на него стала, она и стащила ее.
– Ну?!
– Стащила, а Машутка как ударит ее изо всей силы в грудь, Пелагея-то и свалилась. Девчонка на забор – да и тягу… Едва отдышалась Пелагея…
– Ну, уж они тоже и наскажут! – с недоверием перебила княгиня. – Машутка-то не боец-мужик, уж будто может так ударить, чтобы человека с ног свалить! Пелагея-то баба злая, знаю я ее, ее давно из терема выгнать надо. Я уж об этом и подумывала. А на Машутку, знамо дело, она всякую напраслину возвести готова. Темно тут что-то, Настасья Максимовна…
– А я нешто лыком шита? – с сердцем воскликнула постельница. – Нешто я все это в толк взять не могу, что плетет Пелагея? Да вот, вишь ты, весь терем перерыла – нет Машутки, нет и доселе! Как она ее ударила, следа-то не видно, а Машутки все ж таки нету!
– Подождем до полудня, может, и окажется.
– Пождать – пождем, другого что же теперь делать! – привычно развела Настасья Максимовна руками. – Я только доложить тебе; царевна неравно будет ее спрашивать.
– Так, так! – говорила княгиня. – Ох уж эта мне Машутка!.. Своего горя поверх головы, а тут еще с нею…