Рассказывая Агабеку все это, Ходжа Насреддин сам удивился, как ворочается у него язык.
— Вот почему я кормлю его абрикосами и белыми лепешками, сожалея, что не могу раздобыть в этом глухом селении пищи более изысканной. О, если бы я мог подавать ему ежедневно корзину розовых лепестков, политых нектаром!
Голова Агабека, и без того затуманенная, пошла кругом. В стеклистых червячков он поверил, но в это — поверить он не мог.
— Опомнись, Узакбай, — какой он принц! Самый настоящий ишак!
— Тс-с-с, хозяин! Неужели нельзя выразиться иначе? Ну почему не сказать: «этот четвероногий», или «этот хвостатый», или «этот длинноухий», или, наконец, «этот, покрытый шерстью».
— Это четвероногий, хвостатый, длинноухий, покрытый шерстью ишак! — поправился Агабек.
Ходжа Насреддин поник в изнеможении головой:
— Если уж ты не можешь воздержаться, хозяин, то лучше молчи.
— Молчать? — засопел Агабек. — Мне? В моих собственных владениях? Из-за какого-то презренного…
— Воздержись, хозяин; молю тебя, воздержись!