-- Изъ чего-жъ собственно ты полагаешь?
-- Да вотъ штучка-то вчерась пріѣзжала...
-- Какая штучка? Когда штучка?
«Дятелъ» совсѣмъ растерялся.
-- Ишь! какая! Да нешто васъ дома не было?
-- Не было, весь вечеръ не было... ей-Богу, до вечерень еще услали.
-- А она, штучка-то, передъ сумерками пріѣзжала. Швейцаръ-то отлучился въ трактиръ съ землякомъ, меня просилъ у дверей постоять. Вотъ и стою я... Подъѣзжаетъ извозчикъ, расплатилась она, скокъ, и прямо ко мнѣ: «здѣсь, молъ, живетъ господинъ Аникѣевъ? Какъ, молъ, пройти?..» Я и показалъ...
-- Какая же она изъ себя?-- спросилъ Платонъ Пирожковъ упавшимъ голосомъ.
-- Съ рыла-то я, признаться, не разглядѣлъ, а тому подивился, что ужъ мала больно да тонка, посадить ее на ладонь, дунуть, ну, и полетитъ какъ перо... Бѣлобрысенькая такая, какъ подымалась по лѣстницѣ, запримѣтилъ я... волосы-то бѣ-ѣ-лые, что твой лёнъ!.. И какъ это господа въ такихъ скусъ находятъ? Только названье, что баба, а хлопнулъ и нѣтъ ничего!
-- Да ты не врешь?-- перебилъ его Платонъ Пирожковъ, окончательно теряясь отъ подобныхъ показаній.