«Дятелъ» спокойно солгалъ, Алина прислала свою записку съ посыльнымъ и въ квартиру Аникѣева подалъ ее швейцаръ; но, вѣдь, нельзя же было сказать правду.
Вово хлопнулъ себя по лбу своой выхоленной ручкой и забѣгалъ въ развѣвавшемся пудермантелѣ, представляя собою самую невѣроятную маскарадную фигуру.
Вотъ затменіе! Ну, какъ же было не сообразить, не догадаться... тамъ... у Натальи Порфирьевны!.. Миша никогда не дѣлалъ ему никакихъ прямыхъ признаній; но онъ впалъ эту исторію, какъ знали ее многіе. Онъ никогда и никому не говорилъ о ней въ своемъ кругу, въ томъ кругу, гдѣ вращалась теперь Алина... Онъ далъ Мишѣ слово, когда Лидія Андреевна, при немъ, сдѣлала какъ-то разъ самые ясные намеки, молчать «въ свѣтѣ» о прошломъ Алины и обо всѣхъ на ея счетъ сплетняхъ, и держалъ это слово ради своихъ отношеній къ Мишѣ. Онъ былъ увѣренъ, какъ и Платонъ Пирожковъ, какъ и всѣ, что все это прошло навсегда и конечно безповоротно.
Но, вѣдь, княгиня Алина, сумѣвшая добраться до Натальи Порфирьевны, совсѣмъ обворожить ее и съ ея помощью устроить себѣ положеніе «въ свѣтѣ» -- теперь интересна, соблазнительна. Она оперилась, признана всѣми, стала настоящей княгиней, будто и всегда была ею, она такъ красива и ловка... И когда она помнила Мишу, эта мраморная статуя, что-жъ мудренаго, если прежнее вернулось.
«Это серьезно. Очень серьезно! и какъ не во-время!... Теперь она всему мѣшаетъ»...-- думалъ Вово.
XXXVIII.
А «дятелъ» готовилъ ему новую неожиданность.
-- Да кабы одна княгиня, а то у насъ и новыя «штучки» заводиться начали,-- таинственнымъ, многозначительнымъ шепотомъ произнесъ онъ, повѣсивъ голову, такъ что носъ ткнулся въ бронзовую подкову, красовавшуюся на синемъ галстухѣ.
-- Какъ? Ну, вотъ еще вздоръ какой!
-- А не вѣрьте! Вчерась это, передъ сумерками... Я-то былъ ушодши...