-- Неужели это еще надо доказывать? Вся современная цивилизація безполезна, всѣ науки и искусства тоже, потому что не могутъ принести человѣчеству никакой дѣйствительной пользы, все общество разложилось и гніетъ въ порокахъ, преступленіяхъ, лжи, фальши и стадной тупости. Вокругъ насъ не люди, а звѣри, звѣри! Мы сами ужъ стали обростать звѣриной шерстью. А потому мы скорѣе должны вернуть себѣ человѣческій образъ. Я вотъ теперь очень занятъ большой повѣстью «Смыслъ жизни». Хоть романы и повѣсти, и всякая, такъ называемая, беллетристика, всякое искусство -- сущій вздоръ, но я въ своей повѣсти развиваю очень важныя мысли. Мои мысли послужатъ дальнѣйшимъ развитіемъ ученія Льва Николаевича. Я только принялъ, сойдясь въ этомъ съ этимъ великимъ учителемъ, форму повѣсти, какъ болѣе для всѣхъ доступную. Согласитесь, что такую работу нельзя покинуть, что ее необходимо кончить, какъ можно лучше и скорѣе!
Вейсъ вопросительно глядѣлъ на Нину.
Она, въ нѣкоторомъ смущеніи, кивнула головой.
-- Такъ вотъ я и кончу, а когда кончу, тогда и уйду.
-- Куда уйдете?-- спросила она.
-- Свезу «Смыслъ жизни» Льву Николаевичу... Онъ, я увѣренъ, вполнѣ одобритъ... Потомъ, получивъ его учительское благословеніе, я и уйду въ деревню... У меня ужъ есть на примѣтѣ такое мѣстечко. Буду жить въ маленькой хаткѣ, по-крестьянски, буду заниматься портняжнымъ ремесломъ, шить мужичкамъ жилетки... теперь, вѣдь вы знаете, оки, поверхъ рубахи, все жилетки носятъ... такъ вотъ я и стану шить жилетки и наниматься на полевыя работы...
IX.
Нина глядѣла на Вейса такими же глазами, какъ и на Генріетту Богдановну, когда та произнесла таинственное слои «фитъ». Потомъ ей пришло на мысль: не помѣшанный ли онъ, но она видѣла, что Ольга относится къ его словамъ спокойно и даже одобрительно киваетъ ему головой. Неужели оба они смѣются надъ нею? Все это шутка? Зачѣмъ же такая глупая шутка?! Нѣтъ, они слишкомъ серьезны, да Ольга и неспособна смѣяться надъ нею, а ужъ особенно теперь, и при человѣкѣ, котораго Нина видитъ въ первый разъ. Такъ что же все это значитъ?
Года полтора тому назадъ, по настоянію учителя словесности, Нинѣ было разрѣшено прочесть Войну и Миръ. Она читала этотъ романъ съ такимъ страстнымъ интересомъ, съ какимъ еще ничего не читала. Онъ оставилъ въ ней огромное и неизгладимое впечатлѣніе. Она почувствовала всю силу таланта русскаго художника, и съ тѣхъ поръ имя Льва Толстого сдѣлалось однимъ изъ ея любимыхъ именъ.
Она смутно слышала, что онъ сталъ писать какія-то странныя вещи, что онъ странно живетъ, шьетъ сапоги и пашетъ землю, но вокругъ нея этимъ нисколько не интересовались, и она забыла слышанное. Никакихъ газетъ, а ужъ тѣмъ болѣе русскихъ, ей не давали въ руки. Онѣ проносились утромъ въ кабинетъ князя, и никто въ домѣ не видалъ ихъ.