Самъ же онъ, подъ вліяніемъ ея воспоминаніи и разсказовъ о покойной Софьѣ Михайловнѣ, впалъ въ грустно-пріятное, музыкальное настроеніе. Онъ ощущалъ какъ-бы близость своей матери, что съ нимъ случалось время отъ времени. Это ощущеніе всегда приносило ему атмосферу его дѣтства и юности, всегда рождало въ душѣ міръ образовъ и звуковъ, просившихъ воплощенія.
Такъ случилось съ нимъ и теперь -- онъ долженъ былъ пѣть. Таинственнымъ, но неизмѣннымъ процессомъ въ немъ созрѣвала импровизація.
Когда они снова пришли въ гостиную,-- онъ прямо направился къ роялю.
Нина восхищенно переглянулась съ теткой. Онѣ сѣли рядомъ на диванчикъ, въ глубинѣ комнаты. Нина такъ вся и насторожилась.
Будто тихія волны, медленно набѣгая одна на другую, полились съ клавишей рояля. Потомъ издали донеслись звонкія трели соловьиной пѣсни. Но вотъ все стихло, открывалась какая-то таинственная завѣса, пахнуло какъ бы душистой теплотой -- и пробужденный, задумчивый голосъ запѣлъ:
Полночныхъ розъ сильнѣй благоуханье,
Весь замеръ садъ въ объятьяхъ тишины,
Все глубже тѣнь, и все яснѣй сіянье
Изъ-за вѣтвей прокравшейся луны...
И Нина видѣла передъ собою эту чудную ночь», и тишина обступила ее, и благоухали розы, посеребренныя луннымъ сіяньемъ...