Передъ тобой не скрою я страданья
Незримыхъ ранъ, невыплаканныхъ слезъ...
О, мчи меня въ безбрежныя сіянья
Счастливыхъ грезъ!..
Сколько пережитаго страданія, сколько долгой, тайной тоски, сколько душевныхъ слезъ слышалось въ этихъ звукахъ... И Нинѣ хотѣлось плакать, хотѣлось нѣжной, безконечной лаской залѣчить эту тоску, это страданіе, высушить эти тайныя слезы. Ей хотѣлось унестись вмѣстѣ съ измученнымъ поэтомъ въ безбрежныя сіянья счастливыхъ грезъ, въ завѣтный міръ безсмертной красоты -- чистой, высокой, безгрѣшной, какъ эта весенняя ночь, какъ эти могучіе, вдохновенные звуки.
Марья Эрастовна сидѣла, задумчиво опустивъ голову.
Опять зашептали волны -- и стихли...
-- Боже мой, какъ ему не грѣхъ нападать на искусство,тсчитать лишнимъ, вреднымъ, грѣховнымъ!-- воскликнула внѣ себя Нина.
-- Кому?-- спросилъ Аникѣевъ, будто просыпаясь и отходя отъ рояля.
-- Толстому... Въ «Кренцеровой Содатѣ».