Всѣ эти «обоего полы знатныя особы», когда-то вольно или невольно нанесшія ей большія и малыя обиды, были ея врагами. Нужды нѣтъ, что они давно забыли старое и теперь относились къ ней совсѣмъ добродушно, признали ее лучшимъ украшеніемъ своихъ гостиныхъ, звали ее къ себѣ, бывали у нея, считались ея добрыми знакомыми, ея «кружкомъ».
-- О, я еще припомню ей это!..-- говорила она Аникѣеву про какую-нибудь свѣтскую даму.
-- Ну, да онъ прошлою зимой на горькомъ опытѣ могъ бы узнать, что меня нельзя обижать безнаказанно. Жаль только, что онъ врядъ-ли догадался, кто это устроилъ ему нѣсколько непріятныхъ сюрпризовъ...-- объясняла она про какого нибудь господина, не пожелавшаго въ свое время оказать «la bête» протекцію.
Если-бы она не потеряла головы отъ страсти, если-бы попрежнему владѣла собою, она остереглась бы посвящать Аникѣева въ такіе тайники своихъ дѣлъ и отношеній. Но ей было не до разсужденій, въ ней кипѣла потребность говорить съ этимъ дорогимъ человѣкомъ, съ этимъ единственнымъ другомъ, безъ всякихъ сдержекъ, съ той прежней «снѣжковской» откровенностью. Вѣдь, она такъ долго таила въ себѣ все, вѣдь, и она была такъ же одинока, какъ и Аникѣевъ, такъ же глубоко одинока и несчастна, только почти не сознавала своего несчастья...
И онъ ее слушалъ, любуясь ея гнѣвомъ, злыми огоньками, загоравшимися въ глазахъ ея, маленькими ядовитыми змѣйками, внезапно мелькавшими въ уголкахъ ея прелестныхъ, насмѣшливо и язвительно складывавшихся губъ. Особенно красивы, волшебны и странно, чудно гармоничны были быстрые переходы отъ этого гнѣва, злыхъ огоньковъ и ядовитыхъ змѣекъ къ порывамъ страсти и нѣжности, къ милой, беззавѣтной, почти дѣтской, ласкѣ. Въ этой женщинѣ заключалось столько побѣдоносной, одуряющей, чисто женственной прелести.
И художникъ, истомленный жаждой пластической красоты и гармоніи, жадно упивался ею...
Это было опьяненіе, и, какъ опьяненіе, не могло долго длиться. Изъ-за безупречно-красивой внѣшней формы, красивой во всѣхъ своихъ проявленіяхъ, то и дѣло выглядывало внутреннее содержаніе, и чуткая, хоть опьяненная теперь, душа Аникѣева должна была его замѣтить.
Въ первые дни своей новой жизни онъ повторялъ себѣ: «это прежняя, совсѣмъ прежняя, это моя Алина»! А между тѣмъ прежней Алины давно не существовало -- она умерла тамъ, въ Снѣжковѣ, она похоронила себя и оплакала въ ту далекую глухую осень, сидя въ унылой комнаткѣ стараго деревенскаго дома и слушая чахоточный кашель своей больной матери.
Прежняя Алина, его Алина, была богато одаренная природой дѣвушка, всѣмъ существомъ стремившаяся къ жизни и наслажденію, отдавшаяся безъ оглядки молодому чувству. Въ теперешней, созрѣвшей Алинѣ воплотилась свѣтская интриганка, честолюбивая, разсчетливая, холодная, заморившая въ себѣ всѣ душевные и сердечные запросы. Въ ней вотъ закипѣла прежняя страсть; но даже и въ этой страсти не было прежней молодой свѣжести, не было «снѣжковской» поэзіи.
Аникѣевъ еще не понималъ, но уже все сильнѣе и сильнѣе чувствовалъ это. Разнозвучія начинались...