-- Encore,-- отвѣчалъ Аникѣевъ.
На площадкѣ третьяго этажа онъ остановился у двери и, нащупавъ кружокъ электрическаго звонка, придавилъ костяную пуговку. Въ то же время свѣтъ мгновенно погасъ, и заспанный губошлепъ исчезъ, какъ призракъ; даже его калоши не было слышно.
Изнутри, у двери, раздался глухой голосъ:
-- Баринъ, это вы?
-- Я, я! Да отворяй же скорѣе, извергъ, не держи въ темнотѣ... бою-юся!-- крикнулъ Вово.
-- Кто-жъ это? не барина голосъ... чего вамъ угодно? кто такое? этакъ-то я, вѣдь, и не отопру!-- какимъ-то грустнымъ, по вмѣстѣ и рѣшительнымъ тономъ объявилъ голосъ изъ-за двери.
-- Никакъ все онъ же? Платонъ Пирожковъ?-- вопросительно шепнулъ Вово.
-- Кому-жъ другому быть... мой вѣчный Лепорелло!-- тоже шопотомъ отвѣтилъ Аникѣевъ и уже почти весело приказалъ:
-- Платонъ, отворяй!
Дверь отворилась, и передъ Вово, озаренная лампой, поставленной на подзеркальный столъ тѣсной передней, оказалась давно ему знакомая, маленькая худощавая фигура. Тѣ же рѣденькіе, прилизанные, бѣлобрысые волосы, тотъ же неестественно длинный острый носъ, огромные желтые усы, печально повисшіе съ двухъ сторонъ едва замѣтнаго за ними бритаго подбородка, унылый взглядъ широко разставленныхъ глазъ. Не человѣкъ, а дятелъ, да и только! Дятелъ былъ въ вышитой «русскимъ узоромъ» косовороткѣ и свѣтло-сѣромъ, съ барскаго плеча, пиджачкѣ, черезчуръ для него просторномъ.