— Пан твой очень печалится. Не от того ли, что у вас худы посевы и не обещают хорошего урожая?
— О, нет, грешно сказать! Наши посевы хоть куда; и теперь, когда озимые хлеба уже выколосились, можно ждать, что урожай будет на диво.
— Так, может быть, посторонние завладели какими-нибудь его землями? — Оборони бог! у нас нет лихих соседей.
— О чем же он так грустит?
— Да так; видно, худой ветер подул… не все то говорится, что знается…
— Послушай, Ридько! вот тебе на водку. — При сих словах Левчинский сунул ему в руку серебряный полтинник и, помолчав с минуту, продолжал: — Ты знаешь, что я люблю твоего пана и желаю ему добра. Вижу, что он почти болен от какой-то грусти, вижу, что милая, добрая ваша панянка тоскует и сохнет, глядя на отца своего, и не знаю, как помочь их горю. Пособи мне в этом: скажи, зачем майор уезжает каждое утре и в чем и какая ему неудача?
— Сказал бы вам… Да вы никому об этом не промолвитесь?
— Вот тебе мое честное слово…
— Верю: вы не из тех панов, которые обещают и не держат слова; вы даже прежде даете на водку, чем обещаете… Только… как вы думаете: пан мой не узнает об этом? — Как же он может узнать, если я не скажу? А я уж дал тебе слово молчать.
— Не вы, а этот проклятый жид: он может отгадать по звездам и по воде, что я проговорился об этом деле.