Сухарей у нас не было. Пришлось натолочь их из галет. Мы уселись друг против друга и принялись очень усердно колотить молотком по галетам, проклиная про себя ту несчастную минуту, когда нам взбрело на ум связаться с злополучными котлетами.
Наконец сухари были готовы. Теперь обнаружилось, что ни я, ни Петенин не знали, что, собственно, надлежит с ними делать. Мы рассудили, что правильней всего будет высыпать их в остатки погибших котлет. Расчет оказался верным: мясная каша загустела, но… новые котлеты развалились на сковородке еще быстрее прежних.
Дело принимало угрожающий оборот. Время обеда приближалось, а мы беспомощно созерцали бешено клокотавшее котлетное месиво, кляня капризы кулинарного искусства. [108]
За этим занятием застал нас «сам» Бабушкин, прославившийся в экспедиции как единственный достойный конкурент Папанина по части кухонных дел. Он брезгливо заглянул в сковородку и, выдержав томительную паузу, уничтожающе произнес:
- Учиться надо, молодые люди. Котлеты надо раньше обвалять в сухарях, а потом уже и жарить…
И удалился с важным видом, не произнеся больше ни одного слова.
Мы снова, в третий раз, принялись за уже ненавистные нам котлеты. На этот раз мы погрузили их на сковородку с твердым намерением вышвырнуть вон в случае неудачи. Но «старик» Бабушкин оказался прав. Критический срок истек, а котлеты прочно держались на сковородке, аккуратные и массивные, словно выпиленные из дерева.
Мы были спасены и, облегченно вздохнув, с наслаждением закурили поодаль от примуса.
Вдруг мой подручный застыл с недотянутой до рта папиросой, затем отчаянно выругался и опрометью кинулся к примусу. Злосчастные котлеты не жарились. Примус потух.
В нем выгорел весь бензин.