— Митер! Митер (Дмитрий)! Ходи назада, дураки! Сейчаса пушка попали буду, ходи ярова. (Сейчас стрелять будут, иди скорее).
«В самом деле, — подумал я, — кто их знает, что там за пушки, может быть и действительно что-нибудь страшное, недаром же все разбежались».
Вышел я к толпе, остановившейся на улице, в почтительном расстоянии от дзаргучейского дома.
— Где же пушки? — спрашивал я знакомого китайца.
— Аджега (вот это)! Жестоки! — отвечал китаец, указывая на маленькие тумбочки, едва заметные от земли.
Между тумбочек пробирался монгол, осторожно снимая покрывающие их деревянные ящики. Он торопливо снял последний ящик, отбросил его в сторону и сам пустился бежать подалее от пушек.
Должно быть тоже был храбрый воин.
Несколько минут прошло в ожидании чего-то необыкновенного, казалось, по меньшей мере, должен был наступить в эти минуты страшный суд, — все стояли притаив дыхание и ждали… Но вот высунулся из ворот второго двора сначала зажженный фитиль, потом длинная палка, на которой он был насажен, наконец показалась рука, державшая палку, и, должно быть, самый храбрейший из воинов тихонько выходил на первый двор; отворачивая лицо в сторону, он подкрадывался к маленьким пушкам и старался прижечь затравку.
Страшный суд наступал!
Оробевшие зрители давно зажали уши в ожидании выстрела; раздался, наконец, легонький выстрел, толпа повеселела и самодовольно захохотала.