А они стоят ни живы, ни мертвы, едва держат бутыль и испуганные строгим взглядом своего сотского командира, думают: пришел нам последний час.
— Что же вы молчите? — снова спросил начальник.
— Превосх… Лозы виноградные… местный настой…
— «Продукт! Продукт!» — сердито шептал сотенный командир, дергая за полу одного из выборных.
— Подносим… от трудов… — медленно мямлили выборные.
— «В память вашего посещения», — подшептывал сотенный командир, по всему вероятию, автор неудавшейся речи.
Начальник края слушал-слушал и наконец потерял всякую надежду что-либо понять из бессвязного лепета струсивших казаков. Велел он поставить бутыль в комнате, но вина проглотить не мог, — тут же и выплюнул, проговорив: «фу ты, гадость какая!». Выборные дрожали и низко кланялись, а сами инстинктивно пятились к дверям.
— Благодарю! Можете идти… — сказал наконец начальник и казаки торопливо улизнули из комнаты.
Долго они вздыхали, стоя на крыльце, и обтирали рукавами своих праздничных кафтанов раскрасневшиеся и покрытые градом пота лица.
Рассказывали впоследствии, что знаменитая бутыль «с местным продуктом» была отдана на пароходе матросам; матросы пили, морщились и ругали казаков за то, что они приготовили такую «бурду»; сотенный командир тоже ругал их неучами и болванами, за то, что не могли порядочно сказать коротенькой речи; казаки ругали сами себя, уж Бог знает за что, и таким образом дело окончилось взаимными ругательствами.