Младотурки, разгромленные в начале семидесятых годов, не имели в то время ни определенной программы, ни сплоченной организации. К ним примыкали самые разнородные элементы, начиная от опальных сановников Абдул-Азиса и либерально настроенных высших духовных иерархов, вплоть до радикальных выходцев из народа, мечтавших о настоящей массовой революции.
Стамбул бурлил еще с конца 1875 года. В кофейнях, на базарах, в мечетях – всюду шло оживленное обсуждение событий, связанных с восстаниями в Боснии и Герцоговине и разразившимся финансовым кризисом. Достаточно было двум знакомым встретиться на улице и заговорить о какой-либо новой вести с Балкан, как немедленно вокруг них образовывалась толпа. Купцы отходили от порогов своих лавок, ремесленники бросали свои молотки и пилы, разносчики прерывали пронзительный крик, которым они оглашали квартал, и все вмешивались в разговор, каждый вставлял свое слово, заявлял о своем недовольстве. Только приближение подозрительных, всюду шмыгавших личностей, в которых не трудно было разгадать полицейских шпионов, заставляло толпу медленно и неохотно расходиться. Озлобление против султана и его камарильи теперь звучало одинаково громко и в разговорах портовых хамалов, и в чинных беседах за чашкой кофе имамов мелких мечетей, и в офицерских столовых гарнизона.
10 мая 1876 года Абдул-Азис получил первое серьезное предостережение. К этому времени долго сдерживаемое чудовищными репрессиями брожение широких масс стамбульского населения наконец вырвалось наружу. В этот день тысячная толпа софт остановила на пути к военному министерству карету старшего сына султана, Юсуф-Изеддина, и потребовала, чтобы он немедленно вернулся во дворец и добился от султана отставки Махмуд Недима и шейх-уль-ислама – Хасан Фехми-эфенди, ненавидимого за его близость к камарилье.
Но демонстрация софт была лишь началом. Пока во дворце размышляли о том, как наказать дерзких студентов, толпа манифестантов росла, как снежный ком. Повсюду организовывались митинги, на которых говорилось, что страна и правительство являются игрушкой в руках иностранцев и что необходимы коренные внутренние реформы, чтобы спасти Турцию от гибели. На фешенебельных улицах Пера и в маленьких переулках Сиркеджи молодые люди решительного вида покупали все имеющееся у торговцев оружие, вплоть до старых ржавых сабель, которые продают любителям старины антиквары Бедестана. И когда вооруженная толпа двинулась в сторону дворца, султан пошел на уступки. Ненавидимое населением правительство Махмуд Недима было устранено. Великим визирем был назначен старик Мехмед-Рюштю, а шейх-уль-исламом – известный своей ученостью и либеральными взглядами Хассан Хайрула-эфенди.
Мидхад вошел в кабинет в качестве министра без портфеля, но всем было ясно, что первая роль в новом правительстве принадлежит ему.
Первая паника дворца могла скоро пройти. Необходимо было действовать, пока султан и его камарилья не опомнились. Однако, Мидхат медлил, все еще надеясь добиться от султана конституции мирным путем. Но настроение масс испугало правительство. Несмотря на весь его либерализм, революционное выступление населения вовсе не входило в его расчеты. Поэтому было решено совершить переворот без участия масс.
Наиболее решительным и боевым человеком в кабинете был сераскер (военный министр) Хуссейн Авни-паша. Это был известный боевой генерал, солдафон, менее всего симпатизировавший либеральным идеям Мидхата, но смертельно ненавидевший Абдул-Азиса за ряд ссылок и унижений, которым он подвергался от султана и камарильи. Распоряжаясь армией, он имел теперь всю силу в своих руках. В то время, как Мидхат писал великому визирю о своих надеждах договориться с султаном, прося скрыть это от Хуссейн-Авни, последний потребовал немедленного низложения. Настояния Хуссейн-Авни подействовали в конце концов на Мидхата и его коллег. Чтобы придать акту свержения законность в глазах отсталых элементов, шейх-уль-ислам выдал торжественную фетву, гласившую:
«если глава правоверных выказывает расстройство ума и неспособность управлять государством, если он употребляет государственные средства для личных расходов, если его пребывание у власти вредит государству и нации, может ли он быть низложен? Ответ: Священный закон говорит: „Да“. Написано смиренным Хасан-Хайрулла. Да окажет ему аллах свое милосердие. 30 мая 1876 года».
Некоторые разногласия произошли между Мидхатом и Хуссейн-Авни в вопросе о способе низложения султана. Сераскер предлагал прибегнуть к обыкновенному пронунциаменто.[87] Мидхат хотел придать этому акту характер народной санкции. Для этого он предлагал созвать софт и стамбульское население к мечети Нурие Османие, сообщить им о мотивах низложения и получить их одобрение на перемену режима. Большинство министров также высказывалось за эту процедуру, но неожиданный инцидент заставил изменить этот план.
Накануне решительного дня, назначенного на 31 мая, одна из знакомых дворцовых женщин известила Мидхата, что султан о чем-то подозревает и заговор может быть открыт с минуты на минуту. Эти сведения подтверждались и тем, что дважды в этот день Хуссейн-Авни вызывался во дворец, несмотря на то, что он отговаривался нездоровым. Узнав об этом, министры-заговорщики решили действовать немедленно. 30 мая, в полночь, великий визирь и Мидхат, каждый в сопровождении слуги с фонарем, отправились в Сиркеджи[88] и, сев в каик, поплыли в Паша-Лимани – маленькое местечко на берегу Босфора, где жил Хуссейн-Авни.