До конца жизни я не забуду этой сцены. Для меня стало ясно, что Рюштю-паша был злейшим врагом Намык Кемаля и всех нас. Я тоже вспылил и безо всяких обиняков дал хорошую отповедь садразаму, а на следующий день подал в отставку. Таким образом, я не оставался в должности главного секретаря султана даже и 24 часов».
Но все же распоряжение об освобождении Намык Кемаля было дано. Больной, истощенный лихорадками и начавшейся легочной болезнью, которая 12 лет спустя свела его в могилу, он плыл теперь на пароходе к любимому Стамбулу, радуясь, что пора испытаний кончилась и что для отечества, которому он готов был отдать свою жизнь, начиналась эпоха свободы и прогресса. Но в столице он застал совсем не то, чего ожидал и на что надеялся.
Как всякий верхушечный переворот, в котором не принимают участия широкие массы, переворот 30 мая не имел прочного фундамента. Мидхат и его сторонники низложили султана, являвшегося слишком махровым деспотом, но не осмеливались посягнуть на самый принцип самодержавия. Как когда-то янычары остановились перед уничтожением последнего Османа, так и одержавшая на короткий миг победу буржуазия не решалась покончить с династией. Такое положение могло удовлетворить лично недовольную султаном бюрократическую верхушку, но ни в коей мере не отвечало интересам и требованиям широких масс населения и даже наиболее передовой части национальной буржуазии.
Миллионное крестьянство осталось равнодушным к перевороту, не принесшему ему никакого улучшения его положения. Низший состав офицерства и радикально настроенная учащаяся молодежь также поняли после первых дней ликования, что смена падишаха не знаменует коренного изменения режима. Мидхат и его группа уже скоро почувствовали свое одиночество и отсутствие поддержки со стороны широких масс.
Дальнейшие события показали всю непрочность совершенного переворота.
Еще в карете, почти насильно везя наследника в сераскериат, Хуссейн-Авни обнаружил что-то неладное. Будущий падишах, под влиянием страха и чрезмерного употребления алкоголя, к которому он уже давно прибегал, то бормотал что-то невнятное, то впадал в нервные припадки. Во время возвращения во дворец, после церемонии провозглашения, это состояние настолько обострилось, что встревоженный Мидхат, сопровождавший нового султана, счел благоразумным остаться во дворце и не покидал его три Дня.
Созванные срочно врачи и вызванный из Вены психиатр Лейндерсдорф могли лишь констатировать начинающееся безумие, но сочли его временным. Однако последующие события оказали роковое влияние на Мурада. Первым из них была внезапная смерть Абдул-Азиса.
Переведенный вскоре из Топ-Капу во дворец Чераган на берегу Босфора, рядом с султанским дворцом Долма-Бахче, Абдул-Азис был найден, через пять дней после низложения, мертвым в своей комнате с перерезанными венами и артериями на руках. Созванные врачи, в том числе и иностранные, запротоколировали самоубийство, совершенное при помощи ножниц, за которыми за несколько минут до смерти Абдул-Азис посылал к своей матери.
Меньше всего, конечно, Мурад был склонен сожалеть об исчезновении дяди, который всю жизнь был его кошмаром и причиной бессонных ночей, проведенных в страшном ожидании дворцовых палачей, но чераганская трагедия вызвала в его воображении всю опасность его собственного положения среди ненавидящей его дворцовой камарильи. Перед ним вставал образ его брата, всегда любезного, лицемерного Абдул-Хамида, замыслы которого были ему слишком хорошо известны. Ему достаточно было вспомнить о холодных, глубоко спрятанных в орбиты глазах наследника, чтобы холодный пот выступил у него на теле и чтобы его воображение начинало ясно рисовать сцену, в которой ему придется играть роль Абдул-Азиса. В том, что смерть дяди дело рук Хуссейн-Авни, у него не было ни малейшего сомнения. Впрочем, уже тогда иностранная пресса иронически писала, что с Абдул-Азисом покончили самоубийством.
Прошло еще несколько дней. Мурад настоятельно требовал от министров удаления из дворца и высылки подальше всех фаворитов покойного султана. Именно стремясь окружить себя верными, не способными на предательство и убийство в темном углу людьми, приблизил он к себе Зию и торопил возвращения Кемаля.