«Хорошо, но… тихо!» — говорил он, конфузясь.
Значит, нужно говорить громче, решали мы. Отсюда — новая задача, новые репетиции. Пришел другой зритель, нашел, что слишком громко. Значит, нет чувства меры, и надо говорить не громко. Вот эта-то на первый взгляд простая задача никак не удавалась нам. Самое трудное на сцене — говорить не тише и не громче того, что нужно, при этом быть простым и естественным.
«Водевиль надо играть в темпе, полным тоном», — сказал нам новый зритель.
«В темпе? Хорошо! Акт идет сорок минут. Когда он пойдет тридцать, это значит, что мы играем его в темпе»… — После долгих репетиций мы достигли тридцати минут.
«Вот когда водевиль пройдет в двадцать минут, — заказывал я, — тогда будет совсем хорошо».
Создался своего рода спорт, игра на скорость, и мы достигли двадцати минут.
Теперь казалось нам, что водевиль идет не громко и не тихо, в быстром темпе и в, полном тоне, с чувством правды. Но когда приехал наш критик, он сказал:
«Я ровно ничего понять не могу из того, что вы болтаете, и из того, что вы делаете. Вижу только, что все мечутся, как угорелые».
Но мы не унывали:
«Вы говорите: мечутся. Значит, делать то же самое, но так, чтобы все было понятно и в дикции, и в движениях», — решили мы.