«Чего же ею любоваться! — ответил бы он. — Даль как даль!»
Крестьянин однажды и навсегда налюбовался ею и крепко любит ее, как и всю природу, во всех ее видах и проявлениях, без сентиментальности. Таким образом, самое действие, выбранное мною, не типично для солдата. Было бы типично смотреть на чудесный вид безучастно, как на привычное, хорошо знакомое явление.
А как мой солдатик смотрит на пьяную компанию Хлынова, как он относится к их безобразию?
«Бары балуются. Чудн о, право! Ишь надрызгались! А еще господа!» — сказал бы он неодобрительно, лишь слегка улыбаясь в самых смешных местах. Он привык и не к таким вывертам.
Значит, и это мое действие мало типично для солдата из крестьян.
Мне вспомнился совет Аркадия Николаевича, который говорил: играя крестьян, помните об их необыкновенной простоте, естественности и непосредственности. Если он стоит или ходит, то это потому, что ему нужно стоять или итти. Если у крестьянина почешется бок, он его почешет, коли надо сморкнуться, кашлянуть, сделает и то и другое и притом ровно столько, сколько необходимо, а потом бросит руку и замрет в неподвижности до следующего необходимого для него действия.
Пусть и мой солдатик крестьянин делает ровно столько, сколько нужно. Поэтому для этой роли необходима большая сдержанность, выдержка. Бездействие типично для моего солдатика из крестьян. Надо стоять, вот он и стоит, слепит солнце — надвинет кепку. И больше ничего, никаких добавлений.
Однако разве такая статика, такое полное отсутствие действия сценичны? В театре нужна активность.
Если так, то в данном случае, при исполнении роли солдата, придется найти действие в бездейственном стоянии на посту. Это трудно.
Еще труднее, не теряя себя самого в изображаемой роли солдата, найти себя в нем и его в себе.