Но ведь самого-то факта печального случая с Иваном Ивановичем не передашь одними в и дениями, ни лучеиспусканием, ни движениями, ни мимикой. Нужна речь.
Вот когда чужие, заказанные слова стали мне необходимы! Вот когда я их полюбил, как свои собственные! Я жадно хватался за них, смаковал, ценил каждый звук, любил каждую интонацию. На этот раз они мне были нужны не для механического доклада и показывания голоса и дикции, а для дела, чтоб слушатель понял важность того, что я говорил.
И знаешь, что удивительнее всего, — продолжал он восхищаться, — лишь только слова стали моими, я сразу почувствовал себя на сцене, как дома. Откуда-то, сами собой, явились и спокойствие и выдержка!
Какое наслаждение владеть собой, завоевать себе право не торопиться и спокойно заставлять других ждать!
Я вкладывал в объект одно слово за другим, а с ними вместе и видения за видениями.
Ты лучше других можешь оценить значение и важность моего сегодняшнего спокойствия и выдержки, потому что ты хорошо знаешь, как мы оба боимся остановок на сцене.
Паша увлек меня своим рассказом. Я зашел к нему и остался обедать.
По обыкновению, во время еды старик Шустов спросил племянника о том, что было в классе. Паша говорил ему то же, что объяснял мне. Дядя слушал, улыбался, одобрительно кивал головой, приговаривая при каждом кивке:
— Вот, вот! Правильно!
Потом при каком-то слове Паши дядя вдруг вскочил, с запалом размахивая вилкой, и начал кричать: