Я вспомнил, что этот скромный молодой человек в дяденькиной “таблице нравственности” значился под лиловым кружком, и, признаться, пожалел дяденьку…
– Мы очень ценим дяденьку! – продолжал молодой человек, – очень ценим и никогда не подведем его, нет! У нас все довольно остроумно устроено…
IV
Месяца через два после этого разговора пронесся зловещий слух о грандиозном хищении в ведомстве, где служил дяденька; говорили, что прикосновенных накрыли. Вскоре слух этот попал и в газеты; по словам корреспондентов, обнаружилось нечто действительно колоссальное. В Коломне и Песках наступила паника.
Все родственники ходили как ошалелые; многие отправились пешком к Сергию5 излить горе в молитве; нечего и говорить, что все сочувствовали Протасу Ивановичу, бранили этих “подлецов”, забывших бога, которые подвели дяденьку, и горько сожалели, что теперь, пожалуй, многим из них не придется приобретать “по случаю” разных необходимых предметов по хозяйству. “Как-то теперь будет жить дяденька?.. Он ведь себе ничего не прикопил! Бессребреник ведь дяденька!” Но ехидная статская советница и при таких обстоятельствах не удержала своего языка.
– Пролаз-то Иваныч не прикопил? – заметила она. – Он-то?!
И, задыхаясь от волнения, словно боясь, что ей не дадут говорить, она начала перечислять, сколько “урвал” дяденька разными подъемными, пособиями, остаточными и так далее, и заключила свою ехидную речь восклицанием: “Пролаз Иваныч не пропадет… не таковский!”
Я отправился к дяденьке Протасу Ивановичу узнать правду. Вхожу в кабинет. Он шагает быстрыми, нервными шагами, взволнованный, расстроенный. Увидав меня, он остановился, протянул руку и остановил на мне свой взгляд. Какое-то недоумение стояло в этом взгляде маленьких глаз, в чертах этого мясистого, широкого лица.
– Кто бы мог этого ожидать! – проговорил он наконец. – Кажется, у меня сосредоточены все сведения… (Он указал рукой на стену, покрытую картами и таблицами.) И вдруг… Подлецы!
Я не знаю, закралось ли в его гениальную голову чувство недоверия к таблицам, или какая-нибудь новая “предупреждающая” таблица озарила его мозг, но только он поник головой и несколько времени молча стоял перед этими таблицами, скрестивши руки, как Наполеон на статуэтках.