И дьякон уж слишком недоброжелательно взглянул на меня.

Словом, с первой же минуты мои дворянские руки и мой чин возбудили в аристократии села большие подозре­ния и недоброжелательства.

2

Я отыскал себе квартиру в самой середине села, у бо­гатого мужика Семелькина. Самого не было дома, а сдал мне комнату его старший сын — умный с виду парень, лет двадцати пяти, бывший часто в Питере, а потому хо­дивший в высоких сапогах, жилетке и плисовых штанах…

Дом Семелькиных был лучший в Чеяркове, и моя ком­ната была такая, что и желать нечего было лучше… Я скоро разложился на новоселье и познакомился с хо­зяевами, жившими рядом за перегородкой. Семья Семель­киных была большая: бабушка, мать, два женатых сына и куча ребятишек… Жили они тесновато, но в чистой ком­нате не располагались потому, что хозяин этого «не лю­бит», как сказал мне Степан (старший сын).

Меня накормили, обогрели, обласкали… Когда я си­дел за столом и загляделся на красного чёрта, что висел на стене в числе прочих лубочных картин, — жена Сте­пана, молодая баба, подошла ко мне и сказала:

— Чать, тебе скучно будет, родимый. С дальней ты сторонки?.. Одинокий?.. Ешь… ешь… Бог с тобой!..

Меня так тронуло это ласковое приветствие, что я те­перь всегда с удовольствием вспоминаю о Степане и Мар­фе Семелькиных; это были добрые люди и, как читатель после узнает, терпевшие каторжную жизнь в семье… Во все восемь месяцев моего учительства я всегда пользовался расположением этих людей…

На следующее утро, едва я проснулся, как пришел ко мне священник:

— Вы изволили приехать на место учителя… Вы бу­дете русский?..