I
— А почему, позвольте вас спросить, я должен стесняться? Ради чьих прекрасных глаз?
— Но известные принципы… правила…
— А если у меня нет никаких?
— Как никаких?
— Да так, никаких-с. Мой принцип: беспринципность.
— А боязнь общественного мнения? Страх перед тем, что скажут?
В ответ на эти слова мой сосед за обедом в честь одного почтенного юбиляра, бессменно и безропотно просидевшего на одном и том же кресле двадцать пять лет, — молодой человек того солидного и трезвенного вида, каким отличаются нынешние молодые люди, выстриженный по-модному, под гребенку, с бородкой a la Henri IV[31], в изящном фраке, румяный от избытка здоровья и выпитого вина, — взглянул на меня, щуря свои серые, слегка осоловелые, наглые глаза, словно на человека, только что вырвавшегося из больницы «Всех скорбящих», с одиннадцатой версты.
— Вы из… из какой неведомой Аркадии изволили приехать? — насмешливо сказал он.
Он подлил в стакан кло-де-вужо, отпил не спеша несколько глотков с серьезностью человека, знающего толк в хорошем вине, и продолжал слегка докторальным тоном своего мягкого и нежного баритона: