— Добрая… и меня на волю отпустила и исхлопотала за батюшку у своего брата… Отец-то ее помер…
— Нонче и всем скоро воля выйдет, — заметил Чижиков и спросил: — А вы, Анна Егоровна, по-ихнему говорить умеете?
— Научилась. Восемь лет здесь жили.
— Ишь ты! Поди трудно научиться?
— Вовсе нетрудно.
— Однако пока прощайте, Анна Егоровна. Господа, кажется, идут! А я вам сюда подам… маленький столик накрою. Какого вина прикажете: красного или белого?
— Все равно… Вы не беспокойтесь, Иван Матвеич.
— Очень даже лестно для вас услужить, а не то что беспокойство, Анна Егоровна! — проговорил Чижиков, бросая выразительный взгляд на Аннушку, и перешел в буфетную — напротив.
А Аннушка, закрыв дверь, достала из своего мешка зеркальце, гребень и щетку и, повесив зеркальце на гвоздик, погляделась в него и, оправляя свои темно-русые густые волосы, усмехнулась не без кокетства.
Через несколько минут гости с капитаном спустились в каюту.