— Они понимают, что русские за них… Зато, братец ты мой, и нам уважение оказали… Ура кричали!
— И руку так тискали, что даже больно стало! — заметил Чайкин.
И, помолчав, прибавил не без горделивого чувства:
— Ддда! И здесь российских знают! Мне и негра в Санлусе (Сан-Луи) говорил про нашу эскадру и хвалил царя нашего. Его все добрые люди хвалят за то, что крестьянам дадена воля. Без воли… какая жизнь…
— Южане не хвалят! — смеясь заметил Дунаев. — Им самим хотелось бы своих крепостных негров сохранить. Ну, да им скоро крышка. Наш Линкольн довел их до точки… Замиренья просят… Согласны на то, чтобы негра был вольный человек… И нудно же было жить бедному негре… Ох, как нудно!
— Шибко утесняли? — спросил Чайкин.
— И не дай бог! Мало того, что утесняли, а его и за человека, можно сказать, не считали. «Насекомая, мол, а не человек!» Я бывал на плантациях, видал, как с неграми поступали. Плетями так и подбадривали эти самые «боссы» ихние. Жалко бывало смотреть.
Чайкин несколько времени молчал. И наконец в каком-то мучительном раздумье спросил:
— И отчего это на свете людей утесняют? Как ты об этом полагаешь, Дунаев?
По-видимому, Дунаев не занимался подобными отвлеченными вопросами, хотя знал по опыту, что такое утеснение, и, жаждавший чутким сердцем правды, даже искал ее, явившись обличителем своего командира перед адмиралом.