— Это, положим… Но самое большое горе на свете не от тиранства, а когда ежели совесть непокойная! — грустно промолвила еврейка и покачала головой, словно бы хотела избавиться от каких-то мучительных дум.
— Без совести — беда! Обманом жить вовсе нельзя.
— Вы думаете?
— То-то, думаю.
— А живут же люди.
— Это разве которые бесстыжие.
— Может, и я обманом живу. Как вы полагаете?
Чайкина точно резануло по сердцу. Сам правдивый и доверчивый, он считал такими же и других.
И, тронутый ласковым вниманием, оказанным ему в этом доме, он порывисто проговорил:
— Этого не может быть.