Передавая об этом не без тайного умысла возбудить в Инне Николаевне больший интерес к Никодимцеву, Козельский никак, конечно, не рассчитывал, что дочь примет историю несколько трагически, и был изумлен, когда, вместо радостного чувства польщенного самолюбия, в ее лице было что-то страдальческое…
— А Никодимцеву эти… господа не ответили дерзостью? — взволнованно спросила она.
— Такие господа трусы… Он бросил им карточку… и они извинялись перед ним…
— Когда это случилось?
— В прошлое воскресенье.
«Так вот отчего он не приезжал и вот отчего не хотел ездить, боясь скомпрометировать меня. Верно, говорили про него!» — подумала Инна Николаевна, тронутая деликатною, самоотверженною любовью Никодимцева.
— Да, Инночка, вот это истинная преданность… Ты, видно, околдовала этого Никодимцева…
— Тут не я, папа… Он, я думаю, вступился бы, если б при нем позорили и совсем незнакомую женщину…
— Положим, но все-таки едва ли бы так горячо…
И Инна подумала, что отец, пожалуй, и прав. И ей было это очень приятно, и в то же время ей хотелось как можно скорее «открыть ему глаза» на себя и сказать, что многое из того, что говорили о ней, — правда.