Они выпили брудершафт. Вино возбудило нашего юношу; его худое бледное лицо покрылось румянцем, глаза заблестели. Он восторженно глядел на Леночку и проговорил:
— То-то наши обрадуются!
— Выпьем-ка за здоровье наших и за здоровье Леночкина отца! — воскликнул Николай.
— И за Васино здоровье! — горячо подхватила Леночка и промолвила: — Дай бог тебе всего хорошего, Вася… Всего, всего, чего бы ты ни пожелал!..
— О, спасибо, Леночка.
— Ты такой славный, добрый, Вася… ты и сам не знаешь!
— Не знаю! — добродушно заметил юноша. — Да и тебе так кажется по доброте. А ведь в сущности-то все добрые или, вернее, все могли бы быть добрыми… И будут… о, непременно будут!
— Он неисправим с своей теорией всеобщего блаженства! — усмехнулся Николай.
— А то как же? Разве без этой веры можно жить? Неужели ты и в эту минуту не веришь, Коля? Ты нарочно так говоришь! — восторженно воскликнул юноша. — Ты тоже веришь и обязан верить, что будет не так, совсем иначе будет… Все к тому идет! О чем же ты пишешь? К чему тогда ты пишешь? Зачем ты вот не хочешь жить, как Присухин? Зачем вот Леночка учится? Разве для того, чтобы получить диплом и жить для себя? О, я знаю ее цель!.. Она хоть и не говорила мне, но я знаю… отлично знаю…
— О, добрая ты душа, Вася! — проговорил Николай. — Долго еще придется ждать твоего всемирного счастья… Пожалуй, и не дождешься!