— Ловкая шельма! — чуть слышно прошептал я в ответ.
Она с немым укором взглянула на меня. Я в эту минуту посмотрел на Рудницкого и поймал его пытливый, зоркий взгляд, устремленный на нас. В этом взгляде не было и следа добродушия. Холодный, стальной, он точно пронизывал.
Рудницкий тотчас же отвел глаза и продолжал с хозяином беседу вполголоса.
К концу вечера Петровский совсем был очарован Рудницким и, отведя меня в сторону, промолвил:
— А ведь, кажется, старик лучше, чем я думал…
— Понравился? — улыбнулся я.
— В нем больше добродушия, чем я предполагал… И умница… Что ж, в самом деле, на него нападать… Ну, случился с ним грех, он пострадал за него… Что там ни говорите, а жаль старика… Укатали сивку крутые горки!
— Едва ли… Пустите-ка этакого козла в огород — он вам покажет!
— Да вы что ж это?.. А еще гуманный человек! Не верите, что ли, в возможность раскаяния?
— Верю, милейший Алексей Петрович. Но только кающиеся люди не драпируются в мантию непонятых страдальцев и не плачут крокодиловыми слезами.