На зов через минуту явился вестовой Бубликов, заспанный молодой матросик в казенной форменной рубахе, довольно неуклюжий, рыхлый и мягкотелый, с простоватым выражением круглого, простодушного лица деревенского парня, недавно взятого от сохи и еще не оболваненного ни городом, ни службой. Этот Бубликов прослужил у Скворцова осень и зиму и теперь доживал последние дни, назначенный в плавание, что ему не особенно улыбалось, так как он предпочитал спокойную жизнь вестового на берегу треволнениям и муштровке морской, неведомой ему, жизни.
— Продрал глаза, Бубликов? Или еще спишь?
— Никак нет, ваше благородие, — отвечал, ухмыляясь, вестовой.
— Ну, так слушай, что я буду говорить. Живо самовар! Да вычисти хорошенько жилетку, сюртук и штаны… Новые… понял?
— Понял, ваше благородие, — проговорил Бубликов, внимательно и напряженно слушая.
— А в саквояж… Знаешь саквояж?
— Мешочек такой кожаный, ваше благородие.
— Так в этот самый мешочек положи, братец, чистую сорочку крахмаленную и другую — ночную, полотенце и два носовых платка… Еду в Петербург… Если кто будет спрашивать, скажи, завтра к вечеру приеду назад. Все понял?
— Все понял, ваше благородие. А к чаю плюшку брать?
— А ты думал, что по случаю отъезда плюшки не надо? — рассмеялся Скворцов.