— Здравствуй, Anette! Здравствуй, Ниночка! — приветствовал своих Опольев.
И его серьезное, строгое лицо прояснилось ласковой улыбкой, и ровный, несколько монотонный голос его зазвучал мягкими звуками.
Он поцеловал благоухающую руку жены, горячо поцеловал дочь и присел к столу.
— Ну что, хороша была вчера опера? Тебе понравилась, Нина?
— Очень, папа.
— Музыка или певцы?
— Музыка…
— И я вчера хотел попасть в театр, да заседание комиссии затянулось… На вот, прочитай-ка это письмо, Anette, — вдруг, хмурясь, проговорил Опольев, передавая письмо жене…
— А все-таки жаль! — слегка певучим голосом протянула жена, окончив чтение письма.
— А мне нисколько не жаль! — резко и докторально ответил Опольев, видимо недовольный мнением жены. — Совсем не жаль! Человек, который дошел до положения скота, нисколько не заслуживает моего сожаления, хотя бы он был и близкий мой родственник. Нисколько! И я не понимаю этих уз крови, совсем не понимаю и не чувствую их. Коль скоро человек опозорил и себя и всю семью так, как вот этот господин (его превосходительство указал пальцем на письмо, лежавшее около Анны Павловны), то нечего и рассчитывать на какие-то узы… Мне не денег жаль… какие-нибудь двадцать рублей не беда бросить… но принцип… понимаешь ли, принцип…