— А знаешь, что я тебе скажу, Антошка?
— Что, граф? — с тревогой в голосе стремительно перебил Антошка.
— Положим, и княгиня и все эти дамы и мужчины, что заседали в комитете и разглядывали тебя, как редкость, порядочные шуты гороховые… Положим… Но все-таки в приюте вовсе не так скверно, как ты думаешь… Это совсем не то, что у «дяденьки»…
При этих словах Антошка так-таки и обомлел.
Не находя слов, он растерянно вытаращил испуганные глаза и застыл на табурете в позе отчаяния.
— Право, братец, недурно, — продолжал «граф», стараясь в шутливом тоне голоса скрыть свое волнение и отводя взгляд от побледневшего лица мальчика, — и квартира, и одежда, и пища — одним словом, все как следует… ни о чем не заботься… Встал, оделся: — пожалуйте чай пить… А там обед, вечером ужин… И обучат тебя всему — только была б охота… Выйдешь из приюта, всякую штуку будешь знать: и грамматику, и арифметику, и географию… всему выучат… А я буду заходить к тебе в приют… Верно, пускают?.. Наверное даже пускают… Два-три года, братец, скоро пройдут… А потом ты найдешь себе место, и опять мы вместе будем жить, если я буду жив… Право, ведь недурно, Антошка? Раскинь-ка умом!
Но Антошка молчал, подавленный и грустный. Слезы стояли в его глазах, и на сердце была беспредельная горечь.
«Один близкий человек у него на свете, и тот его гонит от себя?»
— Граф, — проговорил, наконец, он дрогнувшим голосом, — не гоните меня… Я… я ничего не буду вам стоить… Я сейчас же найду работу. Ей-богу, найду!
— Глупый! Разве я тебя гоню? Я для твоей же пользы хочу, чтобы ты был в приюте! — воскликнул «граф», сам взволнованный этим отчаянием мальчика и его словами.