— Пронзительно, ваше благородие… Пожалуйте теплое пальто…
— Однако покачивает! — заметил Володя, расставив для устойчивости ноги.
— Есть-таки качки.
— А тебя не укачивает?
— Мутит, ваше благородие… душу будто сосет…
— Ступай, брат, ложись лучше. А к качке можно привыкнуть.
— Надо, видно, привыкнуть. Ничего не поделаешь! — промолвил, улыбаясь, Ворсунька, уходя вон.
В жилой, освещенной несколькими фонарями палубе, в тесном ряду подвешенных на крючки парусиновых коек, спали матросы. Раздавался звучный храп на все лады. Несмотря на пропущенные в люки виндзейли[48], Володю так и охватило тяжелым крепким запахом. Пахло людьми, сыростью и смолой.
Осторожно проходя между койками, чтобы не задеть кого-нибудь, Ашанин пробрался в кают-компанию, чтобы там досидеть свои пять минут.
В кают-компании ни души. Чуть-чуть покачивается большая лампа над столом, и слегка поскрипывают от качки деревянные переборки. Сквозь жалюзи дверей слышатся порой сонные звуки спящих офицеров, да в приоткрытый люк доносится характерный тихий свист ветра в снастях, и льется струя холодного сырого воздуха.