Молодой матросик, стоявший у грот-мачты, смотрит на мостик, где стоит капитан, и несколько успокаивается.
— Бог-то его любит, братцы, за евойную доброту к матросу и не попустит! — вставил кто-то.
— То-то оно и есть! — подтвердил Митрич и после минуты молчания прибавил, обращаясь ко всем: — давечь, в ночь, как рифы брали, боцман хотел было искровянить одного матроса… Уже раз звезданул… А около ардимарин случись… Не моги, говорит, Федотов, забижать матроса, потому, говорит, такой приказ капитанский вышел, чтобы рукам воли не давать.
— Что же боцман?
— Известно, оставил… Но только опосля все-таки начистил матросику зубы… Знает, дьявол, что матрос не пойдет жалиться… А все ж таки на этих анафем боцманов да унтер-церов теперь справа есть… Опаску, значит, будут иметь…
— Мутит, братцы, ох, как мутит, — жаловался матросик.
— А ты «страви» — полегчает, — ласково сказал Митрич.
— То-то не «травит»…
— А ты запусти, братец ты мой, палец в глотку…
Матросик последовал совету товарища.