— Надо быть мужественным, Миша… И помни, что у нас чудная мамочка…
И снова плакала вместе с братом.
Наконец их позвали обедать.
— Крепись, Миша, родной мой… Не выдавай своего горя… Пусть мама не замечает.
— А ты! Ты бледна как смерть, Лиза.
— Скажем, что расстроены… При отце не говори, что были на панихиде. Пусть он не знает, что мы все знаем… О, лучше бы, как прежде, ничего не знать.
— Я слышал иногда, но не верил… А теперь…
Они старались казаться спокойными, когда вошли в столовую. Отца еще не было.
Когда он вошел, бледный, изможденный, состарившийся и словно бы приниженный, и сел на свое место, не глядя ни на жену, ни на детей, брат и сестра почувствовали, что отец — виновник смерти Перелесова.
И они затихли на своих местах, как затихают вдруг в замирающем страхе внезапно испуганные дети, не смея проронить звука и не решаясь, в свою очередь, поднять глаз на отца.