Гнев его в ту же минуту стал утихать… Точно грозовая туча разразилась. И он словно смутился, когда мог увидать в этом бледном, страшно серьезном лице «преступника» страдальческое выражение и в глазах что-то тоскливое, словно бы полное укора и в то же время смелое.
— Вашескобродие! Дозвольте объяснить! — снова начал Митюшин.
— Что можешь объяснить? Боцман все доложил, какой ты гусь…
— Боцман, Вашескобродие, оболгал меня!
— Ты врешь… Разве боцман станет клеветать на матроса?
— Я бога помню, Вашескобродие, и не вру! Боцман в отместку накляузничал, и вы изволили поверить… На суде правда окажет, Вашескобродие…
Лицо Отчаянного дышало такой правдивостью и голос звучал такой искренностью, что матрос уже не казался «преступником», заслуживающим тяжкого наказания, и строгий офицер невольно смущенным тоном спросил:
— Ты ругал боцмана и грозил побить?..
— Точно так, ваше благородие!
— Разве боцман тебя теснил? Ведь с тобою все хорошо обращались?