— Я прошу у вас не официального: «слушаю-с», Николай Николаич! Я вашего слова прошу. Перед вами не старший офицер, а товарищ… И… вы… извините. Не понимаю этого… ненавидите Сойкина…
— Слишком много чести для него… Я просто игнорирую его и не говорю с ним.
— Вижу, вижу, Николай Николаич… Вы многих не признаете… достойными. Простите: большая в вас гордыня… Но хоть не высмеивайте и не оскорбляйте Сойкина, Николай Николаич. Ведь и самого терпеливого можно вывести из себя, и… история. Он же останется виноватым… Вы — лейтенант, а Сойкин — прапорщик… Будьте великодушны, Николай Николаич!
Петр Васильевич просил так взволнованно, но горячо, что Байдаров обещал не быть виновником неприятностей для Петра Васильевича.
И старший офицер благодарил и успокоился. Истории не будет.
И вдруг теперь?
Сойкин бледен, как смерть. Наверное, Байдаров говорил что-нибудь нехорошее. Он ведь любит поражать оригинальностью бессердечных взглядов и травить мичманов… а механиков и артиллеристов считает чуть не идиотами, если они не молятся на него, как на божка. «А ведь дал мне слово… Какой несимпатичный человек!..»
А «Васенька» в эту минуту воскликнул, весь вспыхивая, со слезами на глазах:
— Ваша теория о женщинах безнравственна… позорна. Да… позорна. И вообще ваши взгляды… возмутительны… Я должен это сказать… Обязан… Мы, флотские, — аристократы, а другие — плебеи?! И матросы — рабы, а мы — живодеры? Нет… Неправда… Ретроградам скоро отходная…
— Прежде выучитесь говорить прилично и избавьте меня от ваших пылких излияний… Не обидно, а… неостроумно. Изливайтесь своим единомышленникам, — рассчитанно отчеканивал медленно и тихо Байдаров и с презрительной, уничтожающей усмешкой взглянул на Сойкина.