— Этого еще недоставало! — воскликнул он, усмехаясь. — Это значит еще один лишний упрек себе на совесть… И без того их много… — прибавил он тихо и замолчал.
— Нет, я прошу тебя, я умоляю тебя, Елена, повидайся с Венецкцм… Слышишь ли, непременно повидайся!.. Быть может, это свидание заставит тебя принять окончательное решение. Но только потом… потом, если ты вернешься назад, не забудь, что около тебя все-таки человек, который так или иначе, но считается твоим мужем и любит тебя…
Борский смотрел на нее, и лицо его мало-помалу смягчалось. Какое-то мягкое, хорошее, давно не являвшееся чувство, словно луч, согрело его сердце, и в голове его мелькнула давно забытая молодость, когда он сам был другим…
«За что он губит молодое создание?» — подступил роковой вопрос, и ему вдруг сделалось страшно при виде этого беспомощного существа. Ему захотелось прижать к своей груди эту маленькую, несчастную женщину, сказать, как он виноват и перед ней, и перед собой, покаяться, как скверно употребил он свои силы и слабости, как тяжело ему самому, вымолить прощение и любовь… Ему вдруг сделалось страшно при мысли, что эта самая Елена оставит его и он останется один, — один с делами, накануне разорения. Он снова взглянул на нее, и она показалась ему теперь такою красавицей, которую он вдруг увидал…
Но Борский почему-то не обнаружил своего порыва. Он молча прошелся по кабинету, потом остановился перед Еленой и тихо произнес:
— Прости меня, Елена, если можешь. Я сегодня расстроен и наговорил тебе много лишнего…
Он протянул ей руку, крепко пожал ее, хотел что-то сказать, но ничего не сказал, а, круто повернувшись, снова заходил по комнате.
Елена хотела было сказать ему слова утешения, хотела объяснить, что она заставит его забыть его страдания, что она полюбит его, но ни одного слова не вырвалось из ее груди…
Она тихо поднялась с кресла и тихо вышла из кабинета.
— Она ненавидит меня! — прошептал с каким-то ужасом Борский, глядя ей вслед. — Она понимает меня!