Годунов стал героем дня на заводе. О нем писали в газетах, о нем говорили на собраниях. Мальчишки на улице заглядывали ему в лицо. Сазонов, когда мастер через: несколько дней опять появился в своем цехе, протянул ему руку и неожиданно сказал:
— Поздравляю, — и, помолчав, добавил: — Вы на меня все еще сердитесь?
Годунов ответил:
— Нет.
Он вовсе не сердился на начальника цеха, но не уважал его попрежнему.
Данько и Фомичев, встретившись на заводе, разговорились о подвиге Годунова.
— Он показал образец высокого героизма, — сказал парторг. — В нашем народе героизм в почете. Вот так в войну было. Выдающийся подвиг рождал сотни подобных же и становился героизмом масс. Однако, знаете, Владимир Иванович, когда я читаю в газетах о подобных случаях, то они у меня всегда вызывают тревогу. Произошла какая-то авария — значит, на этом заводе не все благополучно, что-то там не досмотрели. Ведь так именно и у нас произошло. Тревожились вы о своде, но мало. Ведь давно надо было о нем подумать. Знали мы, Владимир Иванович, что при повышении температуры свод будет стоять меньше. Однако по лености отложили разрешение этого дела. Вот вам и авария — почва для героизма. Я хочу, чтобы героизм наших рабочих рождался на другой почве — на основе использования нашей техники. Вы для себя из подвига Годунова сделайте серьезные выводы. Проверьте сейчас все слабые участки.
Этот разговор заставил Фомичева другими глазами посмотреть на то, что произошло в отражательном цехе.
Через несколько дней Данько зашел в ватержакетный цех.
Он нашел Годунова и опросил: