— Хорошая ночь? Какое это счастливое для меня лето. — В темноте он не видит лица Марины и наклоняется к ней. — Так много всяких событий… Все идет, как говорят, на большом дыхании. Вы, Марина, слушаете меня?
Фомичев еще ближе наклоняется к ней и теперь видит ее глаза. Почему в них грусть?
— Ты хотела мне дать ответ, — после паузы тихо и настойчиво говорит он. — Помнишь? Ведь надо решить…
Пальцы Марины в руке Фомичева дрогнули, и она чуть-чуть отстраняется от него. Впервые он говорит ей ты. Она заметила это и сама уже не решается произносить холодного вы.
— Да, мне очень трудно, — вырывается у нее признание. — Тебе это кажется все так просто. Ну, подумай сам… Проще, проще, чем для меня, — с волнением говорит она. — Я отвечаю за жизнь дочери. Все для меня связано с ней. Я обязана думать не только о себе, но и о Галке.
— Но что пугает тебя? Почему ты так нерешительна? Нельзя бесконечно тянуть. Ведь в твоих руках и моя жизнь. Ты думала об этом?
Фомичев говорит настойчиво, но и осторожно, боясь каким-нибудь фальшивым словом задеть ее. Больше всего он опасается, что она может принять его слова, как эгоистическое требование мужчины ради него отказаться от всего дорогого.
— Почему нерешительна? Мать должна уметь, если нужно, жертвовать ради детей. У нас может быть вторая семья. Будет ли в ней Галка твоей дочерью? Да и примет ли она тебя, как отца? Ей уже немало лет. Она становится разумной.
— Ты не веришь, что я могу быть ей отцом?
— Я могу верить. Но решается это чувством. Дети очень чутки: они различают малейшую фальшь.